Откуда родом я?..
Я родилась весною, но живу в Зиме. Мой родной город один из старейших городов Иркутской области. На протяжении веков город Зима прославлялся его жителями в рассказах, кинофильмах, стихах…
Трудно представить более разностороннюю личность, чем наш земляк Евгений Александрович Евтушенко. За всю свою жизнь он успел перепробовать себя во многих ипостасях: поэт, режиссер, прозаик, публицист, актер, сценарист. Своей биографией Евгений Евтушенко подтверждает, что талантливый человек талантлив во всем. Но все же великий мастер прославился как поэт, который писал яркие и свежие стихи.
Последние годы жизни поэт провел в Соединенных Штатах Америки, но его известность на Родине не угасает.
Двуязычные стихи автора позволяют каждому желающему совместить приятное и полезное: познакомиться с творчеством талантливого автора и поднять знание английского на новый уровень.
Изучая иностранный язык, нельзя обойтись без самостоятельных занятий. Двуязычные стихи являются наиболее оптимальным вариантом. Они позволяют запомнить много новых слов и выражений без заучивания. Во время чтения двуязычных стихов можно пробовать самостоятельно делать перевод, чтобы обучение проходило еще более эффективно. Если заниматься регулярно, то можно добиться отличных результатов. Двуязычные стихи Евгения Александровича Евтушенко дают возможность познакомиться с известнейшими произведениями автора на английском и поднять знание языка на более высокий уровень.
"Все больше, больше моей маме лет"
Евгений Евтушенко
Перевод на английский Алик Вагапов
'My ma is getting old, to my dismay', Yevgeny Yevtushenko,
Translated by Alec Vagapov
Все больше, больше моей маме лет.
Все реже поднимается чуть свет
на шорох свежевыпавших газет
в которых утешений нет и нет.
Все горше каждый воздуха глоток,
все скользче пол, опасный, как ледок,
все тяжелей, нечаянно жесток
обнявший плечи легонький платок.
Когда она по улице бредет,
снег осторожно, бережно идет,
и дождь ей боты лижет, как щенок,
и ветер сбить ее боится с ног.
В нелегкие такие времена
все легче, легче делалась она,
и страшно мне, что может кто-нибудь,
как перышко ее с России сдуть.
Как мне испить живой воды тогда,
из маминого слабого следа?
Любимая, прошу тебя сумей
стать хоть немного матерью моей.
My ma is getting old, to my dismay.
She rarely gets up at the break of day
on hearing the rustle of the paper heaps
with no consoling news she badly needs.
The air is getting bitter with each breath,
the floor is getting slippy like iced earth,
the kerchief on her shoulders, once so light,
is getting heavier, as if out of spite.
When she walks quietly along the street
the snow falls gently, softly, to her feet,
the rain licks, like a pup, her boots and gown,
the wind takes care not to knock her down.
And going through the restless times of late,
she has been getting lighter, losing weight,
and I am terribly afraid that someone may
blow her off Russia, like a fluff, some day.
How can I have the living water then
from mother's feeble footprint, to ease pain?
My darling, I should ask you, will you, please,
be like my ma, to some extent, at least?
"Зашумит ли клеверное поле"
Евгений Евтушенко
Перевод на английский Алик Вагапов
"Should the clover rustle in the meadow" Yevgeny Yevtushenko
Translated by Alec Vagapov
Зашумит ли клеверное поле,
заскрипят ли сосны на ветру,
я замру, прислушаюсь и вспомню,
что и я когда-нибудь умру.
Но на крыше возле водостока
встанет мальчик с голубем тугим,
и пойму, что умереть жестоко
и к себе, и, главное к другим.
Чувства жизни нет без чувства смерти.
Мы уйдем не как в песок вода,
но живые, те, что мертвых сменят,
не заменят мертвых никогда.
Кое-что я в жизни этой понял, —
значит, я не даром битым был.
Я забыл, казалось, все, что помнил,
но запомнил все, что я забыл.
Понял я, что в детстве снег пушистей,
зеленее в юности холмы,
понял я, что в жизни столько жизней,
сколько раз любили в жизни мы.
Понял я, что тайно был причастен
к стольким людям сразу всех времен.
Понял я, что человек несчастен,
потому что счастья ищет он.
В счастье есть порой такая тупость.
Счасть смотрит пусто и легко.
Горе смотрит, горестно потупясь,
потому и видит глубоко.
Счастье — словно взгляд из самолета.
Горе видит землю без прикрас.
В счастье есть предательское что-то —
горе человека не предаст.
Счастлив был я неосторожно,
слава Богу — счастье не сбылось.
Я хотел того, что невозможно.
Хорошо, что мне не удалось.
Я люблю вас, люди-человеки,
и стремленье к счастью вам прощу.
Я теперь счастливым стал навеки,
потому что счастья не ищу.
Мне бы — только клевера сладинку
на губах застывших уберечь.
Мне бы — только малую слабинку —
все-таки совсем не умереть.
Should the clover rustle in the meadow
or a pine-tree in the wind should sway
I will stop and listen and remember
that I, too, will pass away some day.
When I see a boy, a pigeon-fancier,
standing on the roof, right on the brink,
I believe that death is not the answer,
dying is a ruthless thing, I think.
Death is what we ought to be aware of.
We shall perish but our world survives;
those who will replace the dead, however,
cannot substitute for their lives.
It was not in vain that I was trodden,
I have learnt my lesson, as I find.
What I bore mind I have forgotten,
what I did forget I bear in mind.
Now I know that snow is very special,
and the hills are greener, when you're young,
and I know that life implies affection,
for we live because we love someone.
Now I know that secretly I happened
to be bound to so many lives,
and I know that man is so unhappy
just because for happiness he strives.
Happiness, at times, is rather silly,
takes of things a vacant, flippant view,
whereas trouble stares, frowning grimly,
hence, its power of seeing trough and through.
Happiness is distant and unreal.
Trouble sees the earth in its true light.
Happiness has somewhat of betrayal,
trouble will be always by man's side.
It was thoughtless of me to be happy,
but, thank God, it failed me anyway.
I desired the impossible to happen,
and I'm glad it didn't come my way.
People, humankind, I love you dearly,
for a happy life as ever you may strive.
As for me, now I 'm happy, really,
because happiness I do not seek in life.
What I want now is the taste sweetness
of the clover on my lips to stay,
and I want to have my little weakness:
my unwillingness to perish right away.
"Зашумит ли клеверное поле"
Евгений Евтушенко
Перевод на английский Алик Вагапов
Мы — карликовые березы.
Мы крепко сидим, как занозы,
у вас под ногтями, морозы.
И вечномерзлотное ханство
идет на различные хамства,
чтоб нас попригнуть еще ниже,
Вам странно, каштаны в Париже?
Вам больно, надменные пальмы,
как вроде бы низко мы пали?
Вам грустно, блюстители моды,
какие мы все квазимоды?
В тепле вам приятна, однако,
гражданская наша отвага,
и шлете вы скорбно и важно
поддержку моральную вашу.
Вы мыслите, наши коллеги,
что мы не деревья-калеки,
но зелень, пускай некрасива,
среди мерзлоты — прогрессивна.
Спасибочки. Как-нибудь сами
мы выстоим под небесами,
когда нас корежит по-зверски,-
без вашей моральной поддержки,
Конечно, вы нас повольнее,
зато мы корнями сильнее.
Конечно же мы не в Париже,
но в тундре нас ценят повыше.
Мы, карликовые березы.
Мы хитро придумали позы,
но все это только притворство.
Прижатость есть вид непокорства.
Мы верим, сгибаясь увечно,
что вечномерзлотность — невечна,
что эту паскудину стронет,
и вырвем мы право на стройность.
Но если изменится климат,
то вдруг наши ветви не примут
иных очертаний — свободных?
Ведь мы же привыкли — в уродах.
И это нас мучит и мучит,
а холод нас крючит и крючит.
Но крепко сидим, как занозы,
мы — карликовые березы.
"Dwarf birches"
Yevgeny Yevtushenko
Translated by Alec Vagapov
We are dwarf birches, like cripples.
We hold our ground, like splinters,
under your nails, frosty winters.
The blatant permafrost khanate
displays cheeky arrogance — Damn it! -
to bend us low down and harass.
Isn’t it strange to you, Paris?
Arrogant palms, is it hurtful,
that we suffer such a crucial downfall?
And you, trendsetter, think sadly
that we all look repulsive and ugly?
You are warm, and you like it, however,
to see our courage and fervor;
you send us grandly, by rule,
your moral support and approval
You, colleagues, believe that we are
just cripples, not trees growing here;
but verdure, though simple and common,
and yet a progressive phenomenon.
Well, thanks you, leave us alone, -
we’ll hold out on our own,
when we get grated like crazy -
without support and appraisal
You are freer than we, for sure
but we are stronger than you are.
We are not in Paris, nor under,
but they respect us in tundra
We are dwarf trees without a gloss.
We slyly thought up a pose,
but it’s only dissimulation.
Being pressed is a form of transgression.
Bending down we believe, however,
that permafrost won’t last for ever,
this villainy will surrender,
and we’ll win our right to be slender.
But what if the climate should alter,
and our branches won’t take the contour
of a deferent kind, free and kindly?
After all, we are known as ugly.
It torments us, and we are writhing
Under severe frost biting.
Yet we hold our ground, like splinters,
Dwarf birches in frosty winters.
"Ольховая сережка"
Евгений Евтушенко
Перевод на английский Алик Вагапов
Уронит ли ветер
в ладони сережку ольховую,
начнет ли кукушка
сквозь крик поездов куковать,
задумаюсь вновь,
и, как нанятый, жизнь истолковываю
и вновь прихожу
к невозможности истолковать.
Себя низвести
до пылиночки в звездной туманности,
конечно, старо,
но поддельных величий умней,
и нет униженья
в осознанной собственной малости —
величие жизни
печально осознанно в ней.
Сережка ольховая,
легкая, будто пуховая,
но сдунешь ее —
все окажется в мире не так,
а, видимо, жизнь
не такая уж вещь пустяковая,
когда в ней ничто
не похоже на просто пустяк.
Сережка ольховая
выше любого пророчества.
Тот станет другим,
кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано
изменить все немедля, как хочется, —
когда изменяемся мы,
изменяется мир.
И мы переходим
в какое-то новое качество
и вдаль отплываем
к неведомой новой земле,
и не замечаем,
что начали странно покачиваться
на новой воде
и совсем на другом корабле.
Когда возникает
беззвездное чувство отчаленности
от тех берегов,
где рассветы с надеждой встречал,
мой милый товарищ,
ей-богу, не надо отчаиваться —
поверь в неизвестный
пугающе черный причал.
Не страшно вблизи
то, что часто пугает нас издали.
Там тоже глаза, голоса,
огоньки сигарет.
Немножко обвыкнешь,
и скрип этой призрачной пристани
расскажет тебе,
что единственной пристани нет.
Яснеет душа,
переменами неозлобимая.
Друзей, не понявших
и даже предавших, — прости.
Прости и пойми,
если даже разлюбит любимая,
сережкой ольховой
с ладони ее отпусти.
И пристани новой не верь,
если станет прилипчивой.
Призванье твое —
беспричальная дальняя даль.
С шурупов сорвись,
если станешь привычно привинченный
и снова отчаль
и плыви по другую печаль.
Пускай говорят:
«Ну когда он и впрямь образумится!»
А ты не волнуйся —
всех сразу нельзя ублажить.
Презренный резон:
«Все уляжется, все образуется...»
Когда образуется все —
то и незачем жить.
И необъяснимое —
это совсем не бессмыслица.
Все переоценки
нимало смущать не должны, —
ведь жизни цена не понизится
и не повысится —
цена неизменна тому,
чему нету цены.
...С чего это я?
Да с того, что одна бестолковая
кукушка-болтушка
мне долгую жизнь ворожит.
С чего это я?
Да с того, что сережка ольховая
лежит на ладони и,
словно живая, дрожит
"The catkin from an alder-tree"
Yevgeny Yevtushenko
Translated by Alec Vagapov
The instant a catkin
falls down on my palm from an alder
or when a cuckoo
gives a call, through the thunder of train,
attempting to give explanation to living
I ponder
and find it impossible
to understand and explain.
Reducing oneself
to a speck of a star-dust is trivial,
but certainly wiser
than being affectedly great,
and knowing one's smallness
is neither disgrace nor an evil,
it only implies our knowledge
of greatness of fate.
The alder-tree catkin is light
and so airy and fluffy;
you blow it away, —
and the world will go wrong overnight.
Our life doesn't seem
to be petty and trifling
for nothing in it is a trifle
and nothing is slight.
The alder-tree catkin
is greater than any prediction,
and he who has quietly broken it
won't be the same.
We cannot change everything now
by our volition,
the world tends to change anyway
with the change of ourselves.
And so we transform
to assume quite a different essence
and go on a voyage
to a desolate land, far from home,
we don't even notice
and don't realize our presence
on board an entirely different ship,
in a storm.
And when you are seized
with a feeling of hopeless remoteness,
away from the shores
where the sunrise amazed you at dawn,
my dear good friend, don't despair
and please don't be hopeless, —
believe in the black frightening harbors,
so strange and unknown.
A place, when remote, may be frightening
but not when it's near.
There's everything there:
eyes, voices, the lights and the sun...
As you get accustomed
the creak of the shadowy pier
will tell you that there're can be more
piers and harbors than one.
Your soul clears up,
with no malice against the conversion.
Forgive all your friends
that betrayed you, or misunderstood.
Forgive your beloved one
if you don't enjoy her affection,
allow her to fly off your palm
like a catkin, for good.
And don't put your trust in a harbor
that gets too officious.
An endless and harbourless vast
is what you must have on the brain.
If something should keep you pinned down
just get off the hinges
And go
on a lasting disconsolate voyage once again.
«Whenever will he come to reason?» —
some people may grumble.
You don't have to worry,
you know that one cannot please all.
The saying that «all things must pass»
is a treacherous babble
if all things must pass,
then it isn't worth living at all.
What can't be explained
isn't really absolute nonsense.
So don't be embarrassed
by revaluation of things, —
There won't be a fall nor a rise
in the prices of our life since
the price of a thing of no value
remains as it is
...Now why do I say it?
Because a cuckoo, silly liar,
predicts
that I'm going to live a long life
Now why do I say it?
Well, there is an alder-tree flower,
a catkin, which, quivering,
rests on my palm as if live...